Архив номеров


     О Степановиче, бездомном художнике, который рисует на асфальте на набережной Тьмаки, около гостиницы «Волга», мне уже давно рассказала подруга, работавшая неподалеку. «Обязательно напиши про него. Этот дедушка приходит сюда каждый день, садится на асфальт и рисует лики святых, церкви».

     Каюсь, я не сразу занялась этой темой, да, честно говоря, и не поверила, что так уж здорово бездомный художник рисует. А когда решила написать о нем, на прежнем месте никого не оказалось. Подошла, увидела рисунок на асфальте, и как резануло по сердцу - летящие ввысь, разрывающие пространство церкви без крестов и бездонные скорбные глаза на нарисованных прозрачных ликах.

«ГЛУПОЕ СЕРДЦЕ, НЕ БЕЙСЯ! ВСЕ МЫ ОБМАНУТЫ СЧАСТЬЕМ, НИЩИЙ ЛИШЬ ПРОСИТ УЧАСТЬЯ... ГЛУПОЕ СЕРДЦЕ, НЕ БЕЙСЯ!»
(С. Есенин)

     Оля, продавщица из ларька, который находится на той же набережной, рассказала, что художника на днях избили какие-то люди и бросили к реке. Она же, одна из немногих людей, с кем Степанович общался и был откровенен, рассказала нам то, что знает о нем: «От него какой-то свет и доброта исходят. Когда я с ним пообщаюсь, на душе так спокойно становится, умиротворение появляется. Я раньше и не подозревала, что такие люди есть еще. Он никогда ничего не просит. Когда первый раз подошел к моему ларьку (Оля торгует курами-гриль), сказал: «Дочка, дай что-нибудь поесть, не бойся, я не за бесплатно, у меня вот деньги есть, заработал, - протянул свою шапку с деньгами, - бери, сколько там с меня». Конечно, я стараюсь поменьше денег с него взять. Степанович, когда рисует, даже не смотрит, кто сколько денег ему кладет, и никогда не лебезит, как, знаете, бывает: нищие, если кто подаст покрупнее деньги, начинают благодарить и благословлять. А он сидит, рисует и никакого внимания на это. Сейчас жара стоит, его, бывает, разморит, а люди думают, напился старик, идут, осуждают. Некоторые этим пользуются, у него уже несколько раз шапку с деньгами крали, представляете, рука у кого-то поднялась? И ведь, знаете, каждый раз шапка к нему возвращалась, люди приносили, один раз даже с Пролетарки вернули, без денег уже, конечно. Шапка у него запоминающаяся, конусом, войлочная, в таких в сауну ходят. Вот так, бывает, обижают его люди, а он потом подойдет вдруг к толпе и скажет спокойно и тихо: «Забираю все слезы ваши». Вы не думайте, что он какой-то убогий. Я, когда с ним общаюсь, не жалость испытываю, нет, а какое-то благоговение. И говорит дедушка очень красиво, не суетливо, таким сочным народным языком. Да, а общается он далеко не с каждым. Тут вот тоже из какой-то газеты приезжали, он с ними не стал говорить. Степанович как-то людей чувствует. К нему ведь и священнослужители приезжают, вроде благословения просить. А он мне говорит: «Видала, опять приезжали? Я их насквозь вижу». А когда люди подходят, восхищаются рисунками, он весь аж расцветает, встанет, отойдет, смотрит на асфальт и говорит: «Вишь, как церкви горят, людям нравится». А люди разные, конечно, ходят... Не знаю, то ли озлобились, то ли привыкли, что нищих сейчас много, и относятся к этому с раздражением. Только дедушка-то этот не простой нищий, он ведь как святой».

«...ТЕПЕРЬ ВСЯ В КРОВИ ДУША...»
(С. Есенин)

     Мы с нашим фотокорреспондентом продолжали наведываться на набережную, но Степановича все не было. «Видно, сильно его обидели», - вздыхала Оля. Наконец нам удалось узнать, что художника видели во дворе церкви Покрова, что около центрального рынка. Когда мы стали там его разыскивать, нас окликнула нелюбезная женщина с подозрительным лицом: «Вам чего надо?» - «Говорят, тут у вас дедушка ходит, Степаныч, что на набережной рисует». «Да зачем вам этот пьянчужка? - она презрительно махнула рукой в сторону, - вон он там сидит». Навстречу нам поднялся весь такой аккуратненький, какой-то сказочный старичок-боровичок в войлочной шапочке конусом и, смущенно улыбаясь, сказал: «Да, я Степанович, а что?» - «Дедушка, а почему вы больше не рисуете на набережной? Мы вас уже несколько дней ищем». Потемнел лицом и тихо: «Обидели меня люди. Побили, видите, какие синяки под глазами. Мужчина с женщиной, вроде с виду интеллигентные люди». В глазах заблестели, видимо, уже близко подкатившие слезы.
     - Так вы больше рисовать не будете?
     - Почему же? - оживился, схватил котомочку. - Пойдемте, буду рисовать.
     Пока шли к месту «работы», разговорились...

«ЖИЛ-БЫЛ ХУДОЖНИК ОДИН...»

     - Дедуль, говорят, вы людей насквозь видите и еще не с каждым будете разговаривать.
     - А че ж, я людей чувствую, за это меня некоторые и ненавидят.
     - Как же вас все-таки зовут?
     - Владимир. А Степанович - это меня так люди называют, навроде кличка моя...
     - А лет вам сколько?
     - С 36-го года я.
     - Правда, что вы по всей России ездили, расписывали церкви?
     - Правда, и в Краснодаре был, и в Воронеже, и в Кирове, и в Ленинграде.
     - А где вы учились иконы рисовать?
     - Иконы не рисуют, а пишут, - назидательно поднял вверх палец. - А учился? Где я там учился, улица - мой учитель. Некоторые батюшки ругаются, что я церкви на асфальте рисую, но я ж без крестов рисую, понимаю, что нельзя, чтобы люди ногами попирали. Один батюшка еще в Краснодаре меня на это благословил...
     - Очень красиво у вас получается.
     - Да это что, я ведь совсем слепой уж стал, ничего не вижу, не то что раньше...
     - А как же вы, слепой, рисуете?
     - Я на ощупь рисую, мелом это еще можно, а на холсте вслепую уже не получится. Знаете, как самолет барражирует, ну когда все приборы отказывают, а он летит, как... все термины уже забыл, как... по инерции. Вот и я так рисую, руки помнят, а глаза уже ничего не видят.
     - А мел где вы берете?
     - Как где? Покупаю, что ж вы думаете? Дорого, конечно, но что делать...
     - А дети-то у вас есть?
     - А как же? Наташа, дочка, - заплакал, - в Душанбе пропала, и не знаю, где она сейчас. А вторая, Ольга, непутевая, - махнул рукой.
     - А почему непутевая?
     Посуровел лицом:
     - Пришел к ней полюбовник, а она мою мать на мороз выгнала, мама уже старенькая была, 92 года, не ходила почти, ноги-то и отморозила. Не прощу дочери этого никогда. Маме ноги в больнице потом отрезали, у нее в голове как что-то помутилось, она меня узнавать перестала и вскоре умерла в больнице при монастыре под Кировом. Я потом этот дом проклятый, где дочка жила, хотел поджечь, - вздохнул, помолчал. - Ко мне, знаете, какие люди сюда приходят. Вот недавно какой-то большой начальник приходил, не помню фамилии, их сейчас столько развелось, всяких мэров-пэров... В общем, подошел, присел передо мной, восхищается, а я говорю: «Что ж ты такой живот наел, тебе б капустки надобно постной поесть...» Я потом хотел к нему подойти, он в церковь к нам приходил, попросить, чтоб в баню меня пускали, я ведь тоже хочу в чистоте быть, так меня сторож наш оттащил от него, не пустил.
     Степанович сел на асфальт, поджав ноги, и уверенными быстрыми росчерками мела стал поправлять выцветший, но, что удивительно, несмытый от вчерашнего шквального дождя рисунок. Потом посмотрел на нас, хитро прищурился и процитировал: «Жил-был художник один, дом он имел и холсты...» - это про меня песня. Я ведь хотел Пугачеву увидеть. Даже в Ленинград ездил, но так и не удалось, зато Киркорова видел: длинный такой лимузин подъехал, и он оттуда выходит, - помолчал немного и добавил, - нехороший он... А так я к людям ко всем хорошо отношусь, я не делю их по вере, для меня нет ни мусульман, ни иудеев, ведь Бог един...»
     Поднял голову и, глядя на нас пронзительно-синими глазами, неожиданно стал читать Есенина:

«Слушай, поганое сердце,
Сердце собачье мое.
Я на тебя, как на вора,
Спрятал в руках лезвие.

Рано ли, поздно всажу я
В ребра холодную сталь.
Нет, не могу я стремиться
В вечную сгнившую даль.

Пусть поглупее болтают,
Что их загрызла мета;
Если и есть что на свете -
Это одна пустота».


     - Вы любите Есенина?
     - Я раньше его всего наизусть знал, а сейчас в голове уже такая каша...
     Во время всего разговора со Степановичем и потом уже, позже, меня почему-то не покидало ощущение вины, почему-то неловко было смотреть в его наивные тоскливые глаза. И так стыдно было за тех озверевших людей, которые посмели поднять руку на такого вот безобидного, не от мира сего, старичка-боровичка. Ведь это все равно, что обидеть ребенка. Раньше на Руси к таким блаженным относились, как к святым, а сейчас мы не помним ни о милосердии, ни о простом сочувствии...
     А люди шли, не глядя под ноги, и наступали на прекрасные прозрачные лики и на летящие, разрывающие пространство церкви. «Шел Господь пытать людей в любови...»

Елена ДАНИЛЕВСКАЯ
Фото Светланы ПРУСАКОВОЙ,
«Караван+Я», №377, 2003 год


Наша газета выходит в городах:
  • Андреаполь
  • Бежецк
  • Белый
  • Бологое
  • Вышний Волочек
  • Весьегонск
  • Жарковский
  • Западная Двина
  • Зубцов
  • Калязин
  • Кашин
  • Кесова Гора
  • Кимры
  • Конаково
  • Красный Холм
  • Кувшиново
  • Лесное
  • Лихославль
  • Максатиха
  • Молоково
  • Нелидово
  • Оленино
  • Осташков
  • Пено
  • Рамешки
  • Ржев
  • Сандово
  • Селижарово
  • Сонково
  • Спирово
  • Старица
  • Торжок
  • Торопец
  • Удомля
  • Фирово
  • ЗАТО Озерный
  • ЗАТО Солнечный
  • Тверь
  • Селигер

 

Блоги пользователей

Геннадий Климов, главный редактор

Орлова Мария, первый зам. главного редактора

Блог газеты

Марина Гавришенко, зам. главного редактора

Любовь Кукушкина, журналист

"Тверия" - Граждане Тверской области и тверские Землячества


   
 
   

Контакты

Адрес редакции: 170100, г. Тверь, ул. Советская, 25, 2-й этаж.
Тел./факс 34-26-44, тел. (4822) 34-77-02
e-mail: karavan@tvcom.ru