Архив номеров


В мировой истории не назвать другого города, кроме Ленинграда-Петербурга, который, более двух лет находясь в осаде, в жесточайшей блокаде, выдержал бы и остался непобежденным. Свобода досталась ценой колоссальных жертв со стороны жителей, погибавших не столько от врага, сколько от кошмарного голода.
    
    ГРОМАДНЫЙ город 900 дней находился в кольце вражеской блокады. 125 граммов черного с примесями отрубей и древесной коры хлеба получал житель, в том числе ребенок или подросток, в сутки. Больше - ничего. Остальные категории получали чуть больше: рабочие - по 250 г, войска первой линии и боевых кораблей - 300 г хлеба и 100 г сухарей, остальные воинские части - 150 г хлеба и 75 г сухарей. В городе не было электричества, топлива, воды. Уже в первые дни блокады, в ноябре 1941 года, в городе умерли 11 тысяч человек только от голодной дистрофии. А всего от голода умерли свыше 900 тысяч человек из более чем трехмиллионного населения. Вывезти удалось более 550 тысяч человек, из них тоже умерли около 100 тысяч, в ополчение ушли более 100 тысяч, остальные работали, жили внутри жуткого кошмара.
    Такова человеческая природа: рядом с героизмом и стойкостью, внутренней дисциплиной и осознанием необходимости взаимопомощи можно было наблюдать воровство, обман, мародерство и людоедство. Многие годы об этом не принято было говорить вслух и тема эта в официальных изданиях и прессе была закрыта. Но "компетентные органы" знали все. Вот выдержки из книги Н.А. Ломагина "В тисках голода: блокада Ленинграда в документах германских спецслужб и НКВД". Бесстрастный текст, ужасные факты: "...гражданка Т., 33 года, инвалид 2-й группы, топором убила свою мать 55 лет и труп употребляла в пищу...", "...гражданка Ж., 40 лет, уборщица эвакогоспиталя, задушила пришедшую к ней в комнату девятилетнюю девочку Соловьеву, труп расчленила и употребляла в пищу...", "...рабочий завода "Красная заря" Ф., 38 лет, и работница фабрики "Красная нить" Ф., 22 года, оба несудимые, совершили убийство своей соседки Ю., расчленили ее труп и употребляли в пищу...".
    Те, кто выжил, вспоминают блокаду с содроганием. Особенно тяжелыми для них были зимние месяцы 1941-1942 годов. В Твери и Тверской области живут бывшие дети-"блокадники", в памяти которых сохранились воспоминания о тех далеких жутких месяцах.
    Елена Васильевна СКУМБАРЕНКО из клуба "Дети блокадного Ленинграда" до недавнего времени работала организатором внеклассной работы в СШ №46. В 14-летнем возрасте пережила блокаду. Из ее воспоминаний:
    "Мама лежала в больнице, а в самые тяжелые месяцы, декабрь и январь, она лежала дома, поэтому за хлебом ходила я. Булочная была недалеко. Больших очередей я не помню, но вот эти маленькие кусочки хлеба мы приносили и делили их на три раза, иногда они, конечно, съедались и скорее. Других продуктов, кроме хлеба, наша семья не имела. Вещи мы тоже не меняли, потому что никаких вещей не было. Помню, весной, где-нибудь в мае 42-го года, я ходила на рынок, покупала кучу крапивных листьев и варила их, и мы с мамой их ели...
    Самое тяжелое во время блокады, конечно, это обстрелы. Бомбежки были реже, и они казались не такими страшными. Люди даже перестали ходить в бомбоубежище. А вот звук проносящегося над головой снаряда, его вой прямо пригибал к земле, словно сама смерть к тебе летит...
    ...Самый, конечно, тяжелый эпизод - это тот, как я хоронила свою маму. Мама умерла 30 мая 42-го года в больнице Ерисмана. Мне сказали, что ее труп можно получить в морге. Я подошла к моргу, но войти туда не смогла, потому что там внизу было очень много трупов. Работник морга вынес мне тело мамы. Я и моя сестра, которая была немного старше меня, одели ее, зашили в одеяло и оставили во дворе морга. Я считаю, что моя мама покоится на Пискаревском кладбище".
    Председатель Тверского союза блокадников Марина Евгеньевна РЫБНИКОВА, как говорится, "вошла" в блокаду 8-летней девочкой.
    "В июне 1941 года мне было 8 лет, брату - 5 лет, сестре - два с половиной года, да к тому же мама была беременна четвертым ребенком. Отца сразу взяли в армию... В конце октября во время бомбежки мать увезли рожать. И мы остались с бабушкой и тетей.
    Декабрь, идет четвертый месяц блокады, воздушные тревоги по десять-двенадцать часов. Брат, который родился под бомбежками, как только они начинались, начинал кричать. Молока у мамы не было, и мне приходилось за питанием для братика (соевое молоко) ходить с улицы Жуковского (это в районе Московского вокзала) на улицу Каляева. На это уходил весь день, и так каждый день. В конце декабря 1941 года мама узнала, что вроде на детские карточки будут давать манную крупу. Она ушла в 5 часов утра в очередь, и мы остались одни. Брата я носила на руках, он очень кричал, и вдруг он посинел и замолчал. Положили брата в ванную, там он пролежал до февраля 1942 года, а мы ходили мимо него, пока папа не пришел с фронта и не принес гробик. Папа не смог его похоронить, и мама с тетей повезли его на саночках на Пискаревское кладбище...
    Голод делал свое дело, началась дистрофия, а у меня - еще и водянка, я вспухла. Мама сдвинула две наши кроватки, спали все вместе, не раздеваясь, не снимая шапок и обуви, в бомбоубежище больше не бегали, не было сил. Ложились на кровать, а мама всегда говорила: "Если погибнуть, то всем вместе. А был маме всего 31 год.
    Хлеб, что получали на день, съедали за один раз. Очень хотелось есть, и постоянно мы мечтали наесться хлеба досыта. Голод, холод, бомбежки - это еще не все, нас заели вши, мы уже полгода как не мылись. За водой мать с теткой ходили на Неву, воды хватало только для питья...
    Нас спасла конская нога, которую отец переправил нам с передовой. Целую неделю мы пили бульон. Мать положила ногу в 8-литровую кастрюлю и варила на буржуйке. По мере того как мы выпивали бульон, мать доливала воды...
    Отец помогал как мог. Они с другом ели один паек на двоих, а другой он откладывал и присылал его или сам приносил нам. А паек на фронте был таков: котелок баланды и один сухарь, так один сухарь был на двоих, а второй - семьям...
    К весне стало полегче, был у нас первый выход в баню, очереди были огромные, вещи у всех обрабатывали от вшей. По Ладоге начали ходить катера и тянули баржи: в город с продуктами, из города - умирающих и умерших. Норму хлеба прибавили, а тут появились одуванчики, щавель. Самое тяжелое время блокады было позади".
    Чуть постарше в то время была жительница Заволжья из Твери Серафима Владимировна СЕРГИЕНКО - ей было тогда 9 лет. Приводим ее воспоминания, сохраняя стиль рассказанного и жуть пережитого:
    "26 июня 1941 года отец уходит на фронт, в семье остаются три женщины и четверо детей. Вместо 1-го класса школы я с такими же детьми бегаю под обстрелом и бомбежкой за Московский проспект, на вспаханные снарядами огороды собирать остатки картошки... Осенью мы уже оставались дома. Закрывались с головой, чтоб не слышать воя самолетов, авиабомб, снарядов, взрывов.
    Голод был невыносим. С ребятами нашего двора я регулярно ходила на сгоревшие Бадаевские склады в надежде найти съестное. Рыли запекшуюся землю в разных местах, где нам казалось, что земля с запахом халвы, сыра, масла, шоколада. Набирали в холщевые мешочки...
    А фронт был в 5 км от нас. Еще по теплу маме и тете, несмотря на то что у них были грудные дети, принесли повестки на укрепработы. Я увязалась с ними. Привезли нас под Лугу, где женщины рыли огромный ров лопатами...
    Стало трудно отоварить карточки на хлеб по 125 граммов на человека: приходилось стоять ночь и день. Хлеб мама делила на два приема, когда его резали, мы трое ползали под столом в надежде найти крошки, которых там не было...
    6 февраля от голода умерла мама. Похоронили ее достойно, в гробу. Зима была лютая, мороз до 40 градусов. Иду однажды искать под снегом щепки, ветки. Вдруг из одного окна дома вынимается подушка, и кто-то зовет меня пообедать. От радости бегу сама не своя. А это семья моей сверстницы Томы сидит за большим столом, много маленьких исхудалых детишек держат тарелки. Ее мать в огромной кастрюле мешает суп с мясом, дает мне тарелку: "Ешьте, ребятки, сегодня Коленьку съедим, а потом, глядишь, Ванюшку", - говорит, улыбаясь. Мы с Томой выбегаем из-за стола, кричим, бежим за бабушкой. Вышли все, кто еще мог ходить, нас, детей, закрыли на ключ. Вечером бабушка, плача, рассказывала, как бедная мать Томы не смогла перенести страдания детей, и, когда от голода умер самый маленький, лишилась рассудка, сварила тельце в котле...
    Все дневные заботы о детях были на мне. Дети сидели в одной позе и все время просили есть. Стали есть землю, я варила земляной суп, вмиг все съедалось. Из сухих комнатных цветов, вымоченной горчицы, обоев, довоенных фантиков пекла лепешки. На мелкие кусочки резала кожаные ремни, варила из них суп, кусочки кожи жевались долго...
    Брату совсем стало плохо, отец решил эвакуировать тетю с тремя детьми с последней навигацией по Ладоге. Под дождем, сильным ветром женщин и детей погрузили на две баржи. Мы поплыли. Вдруг налетел немец и, несмотря на пальбу зениток, разбомбил вторую баржу у меня на глазах. Волны выбрасывали шапки, спасательные круги, тюки, а из воды появлялись руки. Этого не забыть!
    Из-за шторма нашу баржу не могли пришвартовать к настилу. Тогда моряки по грудь в ледяной воде встали цепью и передавали нас из рук в руки. Мужчины все плакали: все мы были такие, как я: скелеты, обтянутые кожей, десны кровоточат, зубы шатаются, фурункулез, в углах рта кровоточащие ранки, в бровях вши. Очутились в огромной теплой палатке перед мисками с настоящей манной кашей. Солдаты, матросы пробивались к нам, угощая всех детей сахаром, сухарями, шоколадом. Один из моряков бегал и кричал: "Не кормить!" (Правильно кричал, дистрофиков сразу нельзя кормить, еда становится ядом, люди в таких случаях умирали от заворота кишок, что и было в массовом порядке среди эвакуированных из блокадного города. - Прим. авт.) Ох, как мы ненавидели его в тот момент...
    Брата спасти не удалось, от дистрофии 3-й степени он умер в дороге. А мы выжили".
    Из семьи Серафимы Владимировны от голода умерли: в 1942 году - мать (32 года), сестра (2,5 года), брат (1,5 года), бабушка (68 лет), в 1943 году - другая бабушка (58 лет), тетя (24 года). На фронте погибли возле Ленинграда брат отца (28 лет), брат матери (34 года) и его жена (30 лет).
    В Тверской области сейчас живут около 1800 бывших блокадных детей, в Твери - 420 жителей и 127 защитников Ленинграда. Они все помнят. У них подготовлена к изданию книга воспоминаний, деньги Департаментом финансов в сумме 30 тысяч рублей за подписью И. Райдура выделены, но вот один из финансовых начальников В.И. Смирнов никак их не переводит для оплаты. Не хочет, что ли?
    Обижаются выжившие блокадники и на некоторую дискриминацию: защитникам города и пенсию дали побольше, и денег к памятным датам подбрасывают в два раза больше, чем жителям. Просьба о диспансеризации жителей-блокадников Департамент здравоохранения тоже по большей части оставляет без внимания, а блокадники постепенно, медленно, но верно превращаются в инвалидов: жуткий давний голод все еще царапает их душу и тело.


Борис ЕРШОВ

Наша газета выходит в городах:
  • Андреаполь
  • Бежецк
  • Белый
  • Бологое
  • Вышний Волочек
  • Весьегонск
  • Жарковский
  • Западная Двина
  • Зубцов
  • Калязин
  • Кашин
  • Кесова Гора
  • Кимры
  • Конаково
  • Красный Холм
  • Кувшиново
  • Лесное
  • Лихославль
  • Максатиха
  • Молоково
  • Нелидово
  • Оленино
  • Осташков
  • Пено
  • Рамешки
  • Ржев
  • Сандово
  • Селижарово
  • Сонково
  • Спирово
  • Старица
  • Торжок
  • Торопец
  • Удомля
  • Фирово
  • ЗАТО Озерный
  • ЗАТО Солнечный
  • Тверь
  • Селигер

 

Блоги пользователей

Геннадий Климов, главный редактор

Орлова Мария, первый зам. главного редактора

Блог газеты

Марина Гавришенко, зам. главного редактора

Любовь Кукушкина, журналист

"Тверия" - Граждане Тверской области и тверские Землячества


   
 
   

Контакты

Адрес редакции: 170100, г. Тверь, ул. Советская, 25, 2-й этаж.
Тел./факс 34-26-44, тел. (4822) 34-77-02
e-mail: karavan@tvcom.ru