Архив номеров

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КЛУБ ПОХОРОНЫ БОЛЬШОИ ЛЮБОЧКИ

Лариса ЧУДИНА
      НИКОГДА не переведутся на тверской земле талантливые авторы. Только мы решили, что знаем в городе всех поэтов и писателей, держим, так сказать, литературную жизнь под контролем, как на пороге редакции появилась незнакомая девушка и принесла нам рассказ.

      
      (ГЛАЗАМИ НАБЛЮДАТЕЛЯ)
      Посвящается ныне живущей и здравствующей М.Л.А.       

" У женщин будет Гоморра, а у мужчин - Содом ..."
      Альфред де Виньи

      КАТАФАЛК прибыл ровно в полдень, когда у большинства обитателей склепа, именуемого храмом наук, подвело желудки чисто рефлекторно, как обычно, в предчувствии звонка на большую перемену и давки в буфете. И заурчали, как по сигналу, животы, нарушая восторженно-аховую тишину умопомрачительного вторника. На панихиде полагается молчать, но, коли покойный не был тебе дорог, молчать трудно, поэтому по рядам кисейных барышень, одетых в розовое и лиловое, как ветер, проносились шепотки, охи, вздохи, а кое-где даже смешки. Над грязно-серой замшелой крышей сгущались тучи. Массив факультетского здания навевал черные мысли.
      Те, кто боялись смерти, ныкались по туалетам и курили, изображая скорбь и пугаясь каждого шороха. Самые любопытные, но не настолько, чтобы приближаться к гробу, висели по окнам, и с улицы их пассивные жующие физиономии казались восковыми. Огромные листья, срываемые ветром, падали вниз. Желтые, пурпурные, они весьма недурно расцвечивали унылый университетский дворик.
      Гроб вытащили из машины и поставили на табуреточки. Многие пустили слезу, потому что Любочка лежала в гробу, как живая. Жирное тело ее в нарядном платьишке покоилось теперь в окружении цветочков, массивные щеки были все так же румяны (кровь с молоком), словно всю свою юность Любочка питалась только теплой кровью из нежных шеек своих жертв и запивала ее молоком, сочащимся из абстрактной необъятной груди. Так и вижу эту трапезу: причмокивания, сдавливания, стоны несчастной и - Любочкин наглый глупый рот, вымазанный жирной розовой смесью.
      Всхлипывания становились все громче. Непонятно откуда, тенью отделяясь от деревьев, стекалась стая барышень в черном. Они плакали молча, а их красные глазенки были безучастны в огромном поглотившем их горе. Судя по заторможенным движениям и подогнутым коленям, барышни обожрались фенозепама.
      Я вспомнила, как впервые увидела Любочку на факультете. Она сидела на задней лестнице возле буфета и курила. Мало что в ее облике говорило о ее принадлежности к женскому полу, разве что сиськи, - огромные, колыхающиеся под балахоном. Любочка разместилась на ступенях с трудом, всю тяжесть своего молодого неуклюжего тела взвалив на колени широко расставленных ног, а ее массивные плечи и разведенные в стороны локти вовсе не характеризовали ее как натуру мягкую и податливую. Холодное зимнее солнце еще больше топорщило ежик белесых Любочкиных волос. Тоненькая дрожащая сигарета в тяжелом кулаке. Затяжка. Закатывает глаза. Выдох. Нагло оттопыриваются губы. Желваки гуляют по натренированным жвачкой скулам. "Ой, мама", - подумалось мне. Мимо Любочки, хихикая беззаботно, пролетели вверх две глупышки в коротеньких юбочках, Любочка замерла, глаза ее скользнули по тоненьким ножкам и подернулись поволокой. А потом она смотрит прямо на меня. Еще секунда - и лицо ее преображается. Теперь на меня смотрит наивная дурочка, широко улыбается и громко говорит:
      - Привет.
      - Привет, - прохладно отвечаю я и отбрасываю щелчком окурок. Он летит, ударяется снопом искр о самую дальнюю стену и падает. Была зима.
      По сезону тогда одевалась Любочка в здоровые рыжие ботинки, обтягивающие джинсы и ультрамариновый модный пуховик, который превращал ее в упитанного червя или в космического пришельца. Пришельца-убийцу...
      Помню: общага. Стук в дверь. Вваливается Наташка, пьяная в дребадан. Говорит:
      - Не знаю, что делать. В меня влюбилась девушка. Кто? Люба.
      Успокаиваем:
      - Ерунда, у нее все пройдет.
      - Нет. Она сегодня на моих глазах пыталась перерезать вены.
      За окном - полночь, грязь, мокрый снег. Мы все сидим кучкой в потоке безжалостного искусственного света. Молчим. Удушающее предчувствие страха не в счет. С точки зрения здравого смысла, проблема не серьезна. Первую ласточку не увидели, проглядели. Казалось, мы, старые перечницы, чего нам бояться, кого? Первокурсницу? "Малолетку-дуру-дуру"?
      День другой. Пьянка. "Любочка, зачем тебе все это?" Внимательный пристальный взгляд и в ответ - через затяжку, через паузу - "Пойдем поговорим".
      Выходим. Она что-то говорит, слушаю ее серьезную напористую исповедь, а потом она приближается и всей своей массой прижимает меня к стене, хрипло возбужденно дышит в ухо и лапает, ну прям, как мужик худой, только издали, как будто не мой голос, - писк такой: "Отпусти, отпусти" - а ни фига - не вырвешься, не рыпнешься - куда там сопротивляться. А Любочка все тем же хрипом в ухо:
      - Не бойся, малыш...
      И вот это "малыш" выбешивает окончательно. Спокойно приказываю:
      - Отпусти, - и разжимается медвежья хватка. Но дрожь в коленках не проходит. А Любочка чувствует слабости, как хищники чувствуют адреналин жертв, - и начинается кошмар, круговерть, убившая меня на несколько месяцев...
      
      СТОЯТЬ я уже устала. Панихида идет своим чередом. Я присаживаюсь на парапетик, бывший когда-то оградкой, а теперь превратившийся в полуразрушенный кирпичный остов. На этом парапетике в теплые времена мы сидели на переменах и пили кофе. Тогда никто ничего не знал друг о друге, и все улыбались: дружили. Я достала из рюкзака книгу в потрепанном переплете и прочитала:
      
      "Послушайте, маловеры всех мастей, доподлинную историю о Большой Маме, единоличной правительнице царства Макондо, которая держала власть ровно девяносто два года и отдала Богу душу в последний вторник минувшего сентября".
      
      ЛЮБОЧКА врывалась в чужую жизнь без стука, и выгнать ее было, в принципе, невозможно. Как тогда - пасмурное утро, пробуждение, влажная мятая простыня, в руку - мыло, полотенце, оборот ключа в замке и - Любочка, сидящая на полу в коридоре перед раковиной.
      - Я тебя не звала, - равнодушно, вернее, изображая равнодушие, отворачиваюсь. Любочка набирает в рот побольше воздуха и начинает петь - громко, фальшиво. Срабатывает дурацкая стыдливость: любопытные соседи, сплетни и так далее. "Заходи, только замолчи". Послать на три буквы мешает проклятая жалость: может, человеку плохо; может, ему больше некуда пойти.
      - Я люблю тебя, - сообщает Любочка, плюхаясь на пол.
      
      ЛЮБОЧКУ не интересовали книги, не интересовали живопись и метафизика. Для поддержания тонуса ей была необходима информация о межличностных отношениях. Ее, эту информацию, Любочка выуживала кнутом и пряником и затем, как ей того хотелось, запутывала сеть интриг. Мы все висели в этой паутине, как мухи со склеенными лапками, и чем сильнее пытались освободиться, тем сильнее затягивали себе шею. Из разношерстной толпы Любочка тщательно выбирала самых добрых, самых впечатлительных и заставляла общаться с собой...
      На переменах в курилке затевались разборки и выдвигались обвинения. Пересказывались сплетни и наносились взаимные оскорбления. И над всем этим в ореоле своей нетрадиционной ориентации парила Любочка. Каждую неделю она тяжелым шагом проходила по коридору мимо офигевающих от удивления наблюдателей и, как воздушный шарик на веревочке, волокла за собой очередное наивное созданье в коротенькой юбочке. Под одобрительные возгласы Любочка затаскивала пассию за единственную на этаже желтую занавеску, о которую весь факультет вытирал руки после поедания жирных чебуреков, и, сдавив сильной рукой хрупкий подбородок, смачно засасывала девицу.
      Конечно, находились те, кто пытался противостоять и взамен на ее "люблю" сыпал матюгами. Находились и такие, как я, пытавшиеся отшить Любочку вежливо. В любом случае исход был один: смерть. Нет, не конвульсии на снегу, не розы выстрелов. Подавление. Моральное уничтожение. Мерзкие подробности выдуманного интима. Косые взгляды, взгляды всего факультета.
      Почти никто не видел тысячи ее лиц. Почти все ей верили. Любочка умела убеждать...
      
      ПОМНЮ: бессонница ровно сто дней. Сто дней одиночества. Сумасшедшее желтое утро, догорающие фонари, туман, мерзкий дождь, нёбо корчит от табачной горечи до тошноты, чай и - ближе к девяти - судорога ожидания, беспомощного, безнадежного ожидания. Шаги: бум, бум, бум; шуршание куртки о стены узкого коридорчика - вжик, вжик; топ-топ у двери. Пауза. Сжимаюсь в комок. Стук. Нет. Я сплю. Я не открою. Может, меня вообще здесь нет. Стук громче. Нет. Подушка на голову. Нет. Ногами по двери - БАМ-БАМ-БАМ. Нет. Снова грохот. Нервы зашкаливает. Да какая, к черту, разница? Открываю. И снова - паузы в тысячи лет. Бессмысленные разговоры. Бездна потраченного времени. Имя, кровью вписанное в память: Любочка...
      
      ОГРОМНАЯ аспидная туча, несущая во чреве бурю, расстилалась уже до самого горизонта.
      Тонкие ручки на паутине ремней подняли массив гроба. Зашелестели тополя, порывы ветра становились все сильнее и сильнее, из-за листопада уже почти ничего не было видно, только доносились пунктиры визга:
      - Мы... и будем... любить... быть похожими...
      И тут вспыхнула молния, рассекшая пополам небо и землю, опалившая ветви деревьев и осветившая убожество бледных лиц. И, собственно говоря, почти никто не понял, что произошло, потому что удар молнии пришелся прямо по гробику. Я не стала ждать окончания церемонии. Я ворвалась в пелену дождя, улыбаясь от счастья, и бежала, бежала, бежала... Не оглядываясь, чтобы не превратиться в соляной столб.

ГАЛИНА ЗАБЫЛИНА

ЧЕСТЬ открытия миру поэтессы Галины Забылиной принадлежит "Каравану", и мы этим слегка гордимся и следим за ее творчеством, затаив дыхание. Потому как Галина очень разная, она из тех авторов, от которых интересно ждать новых стихов.
      
      А***
      Мы вместе учились. У грязных дождей -
      Кругами по лицам размазывать тушь.
      Мы вместе учились. У ржавых гвоздей -
      Строить приюты для брошенных душ.
      Мы часто сбегали с уроков в кино,
      Из песен мечтали Любовь сотворить.
      Теряли ключи, забирались в окно,
      У лестниц канатных -
      Учились ходить.
      И первые робкие наши шаги
      В наивных стихах потеряли свой след.
      Мы так виртуозно рисуем круги.
      Мы просто таланты.
      Мы - прошлого бред...
      
      ***
      
Вдохновение - смерти глоток.
      Там, где надвое небо расколется
      Блеском молнии... Хлынет поток,
      Но впитается в мох - успокоится...
      Хвойной горечью воздух наполнится...
      
      
      ***
      
Кошачьи нежности навязчивы и страстны,
      И, как всегда, не вовремя. Но я -
      У ваших ног. Инстинкты и соблазны -
      Магическая радость забытья.
      На сотни электрических иголок
      Рассыпал ощущенье бытия
      Порыв Любви... Так робок и недолог.
      В углу на коврике
      Иллюзии - и я...
      
      
      ***
      
Зимней сказкой день по горло сыт,
      Песней ветра пьян - и заторможен.
      Мой пейзаж немногих восхитит:
      Кистью по стеклу - мороз по коже...
      
      Птичий след - подобие клейма -
      На плечах - снеговиков ли, статуй?
      Гаснет день над городом. Зима.
      День свиданья Вечности с Утратой...

(c) ЛОЦИЯ

Наша газета выходит в городах:
  • Андреаполь
  • Бежецк
  • Белый
  • Бологое
  • Вышний Волочек
  • Весьегонск
  • Жарковский
  • Западная Двина
  • Зубцов
  • Калязин
  • Кашин
  • Кесова Гора
  • Кимры
  • Конаково
  • Красный Холм
  • Кувшиново
  • Лесное
  • Лихославль
  • Максатиха
  • Молоково
  • Нелидово
  • Оленино
  • Осташков
  • Пено
  • Рамешки
  • Ржев
  • Сандово
  • Селижарово
  • Сонково
  • Спирово
  • Старица
  • Торжок
  • Торопец
  • Удомля
  • Фирово
  • ЗАТО Озерный
  • ЗАТО Солнечный
  • Тверь
  • Селигер

 

Блоги пользователей

Геннадий Климов, главный редактор

Орлова Мария, первый зам. главного редактора

Блог газеты

Марина Гавришенко, зам. главного редактора

Любовь Кукушкина, журналист

"Тверия" - Граждане Тверской области и тверские Землячества


   
 
   

Контакты

Адрес редакции: 170100, г. Тверь, ул. Советская, 25, 2-й этаж.
Тел./факс 34-26-44, тел. (4822) 34-77-02
e-mail: karavan@tvcom.ru