Архив номеров


    20 июля у памятника бывшему мэру Твери А.П. Белоусову было вновь многолюдно. Отмечался очередной день смерти Петровича. Большинство горожан сегодня с теплотой вспоминают своего первого всенародно избранного мэра. Даже те, кто прежде нещадно критиковал его, уже понимают, в какое тяжелое для страны время пришлось управлять городом Александру Петровичу, как много сделал он для родной Твери...Но мало кто из горожан знает, что существуют мемуары А.П. Белоусова, в которых подробно описывается и личная его жизнь: детство, молодость, служба в армии, работа и его отношение ко всему, что происходило в стране и в Твери в бурные 90-е годы. Редактором книги «Город, в который я верю», написанной на основе личных бесед с Белоусовым, является тверской журналист Михаил Быстров. По разным причинам мемуары эти, увы, до сих пор не изданы...Сегодня газета «Караван» впервые публикует отрывки из книги А.П. Белоусова «Город, в который я верю!»
    Перестройка бурей прошлась по душам людей. Рушились осточертевшие всем устои и ритуалы партийного диктата.
    Тупоголовые щенки! Долба..! Провокаторы х...ы! Незабвенные для аппаратчиков афоризмы Павла Артемовича Леонова. В период антиалкогольной кампании он собрал обком и поставил на голосование «жизненно важный» для области вопрос: в связи с постановлением партии с сегодняшнего дня никто из членов обкома не пьет. Ни капли. Даже дома.
    Видели бы вы, как проходило голосование! Что за лица были у «членов»!..
    А на улицах народ как мог крушил прогнившую систему. Митинги, демонстрации, споры до драк.
    Хотя в образе незнакомки - Свободы - проступали порой до боли знакомые черты. Оскверненные памятники, заклеенные агитками фасады домов, призывы взорвать, уничтожить, стереть... Вы помните, во что превратились тогда наши улицы?


Все было впервые и вновь


    По сути я никогда не был политиком. Я хозяйственник, и моя главная политика - забота о благополучии и спокойствии всех без исключения горожан. Но то, что в годы коммунистического режима могли сделать с человеком дорвавшиеся до власти самодуры от партии, знаю не из газет.
    Работая в структурах управления, видел все это «изнутри», и процесс разбухавшего с каждым днем хамства руководителей оставил в душе мрачный отпечаток. К счастью, сам я так и не смог освоить принятую в номенклатурной среде манеру кланяться и приседать одновременно. Бог миловал...
Всегда готов выслушать...     «Мелкие» конфликты начались еще в 77-м году, когда я возглавил Пролетарский райкомхоз. Первый секретарь райкома КПСС Петр Иванович Федоров иронично называл меня тогда «главным дворником» района. Прозвище по сути было верным - на мне повисли все коммунальные дела: благоустройство, прокладка коммуникаций, тепло- и водоснабжение... Именно на эти годы пришлась основная часть работ по асфальтированию улиц, шла газификация района. Я возглавлял уйму комиссий, комитетов. Но для «первого» оставался лишь «главным дворником». Соответствующим было и обращение...
    Заложенная в генах потребность делать все на совесть уже через пару месяцев напоролась на жесткую плановость существовавшей тогда системы управления. Не выполнить план было нельзя, но и перевыполнять без санкции на то райкома - нежелательно. Инициатива пресекалась назидательными звонками «сверху»:
    - Ты чего там расстарался-то? Решил вопрос - решил. И достаточно. А то в следующем году что будешь делать?
    ...Перестройка застала меня в должности заместителя заведующего организационным отделом обкома КПСС. Программу Горбачева воспринял с душой и искренним пониманием. ЦК поворачивался лицом к Человеку, его способностям и проблемам. Это радовало. Подкупала и сама личность Михаила Сергеевича. В отличие от предыдущих вождей это был молодой, энергичный, а главное - нестандартно мыслящий генсек.
    За открытое сочувствие идеям перестройки я попал в опалу к Леонову.
    Все, кто близко сталкивались с тогдашним секретарем обкома, помнят, что это был за самодур. В его присутствии серьезные вроде бы люди, важные начальники в миг превращались в угодливых лакеев: надевали на барина пальто, распахивали двери. Мерзкое, доложу вам, зрелище. Изощренный мат - вот, пожалуй, и все, что «связывало» Павла Артемовича с народом. Я вырос в деревне, где, как известно, матом не ругаются. Там матом разговаривают. Но таких небоскребов похабщины отродясь не слыхал. Вообще Леонов являл собой типичный образец зажравшейся партийной элиты 70-х, этакий пуп земли с «органчиком» в голове...

* * *


С думой о производстве     Рухнул Союз. Решение о его ликвидации не вписывалось в рамки истинной свободы выбора - кто спросил об этом нас с вами? Порванные артерии экономики кровоточили нефтью, газом, сырьем. Другая экономика лишь зарождалась. Достояние страны в ничтожно короткий срок разграбила горстка приватизаторов, а жители свободной России снова с карточками в руках встали в очереди.
    Период развала во всем наша пресса окрестила довольно мягко - кризисом управления. Забастовки, табачно-водочные бунты, зарплата - ботинками. Люди продавали квартиры, чтобы потом по акциям «МММ» купить... «жене сапоги».
    Одни требовали от нас немедленно отменить навязанную Москвой приватизацию, другие отказывались выходить на работу, пока мы не передадим им то или иное предприятие в частную собственность.
    По всем спорным вопросам требовалась мгновенная реакция городской власти. Неудивительно, что многие из документов того времени были приняты «очертя голову». При полном отсутствии законодательной базы, опыта работы в новых условиях иначе и быть не могло...

Роковой девяносто первый


    Признаки грядущего развала Союза мы ощутили еще в конце 80-х годов. Катастрофа на ЧАЭС, землетрясения, политические и законодательные шараханья из стороны в сторону... Корабль явно терял ориентацию.
    Управленцы тогда имели доступ к документам закрытого характера, где содержались данные об истинном положении дел и прогнозы на ближайшие месяцы. Кроме того, начиная с 87-го года стали активно развиваться международные связи и многие из зарубежных специалистов предупреждали нас, что Союз подходит к той черте, когда нужно что-то срочно менять.
    Было очевидно: социалистическая экономика не выдержала проверку временем, но столь же очевидным было и то, что, резко разрушив ее, государство может оказаться у края пропасти.
    Экономика ведь дама капризная. Кроме всего прочего она непременно должна учитывать характер и привычки людей. Попытку в один миг исправить как историческую «тягу» русской души к дубине, так и опыт 70-летнего тоталитарного давления на личность считаю грубейшей ошибкой.
Как жить-то будем?     Говорят, что переворот можно сделать в один день, экономику поднять за 5-10 лет, но изменить психологию людей в такие сроки немыслимо. В секретных документах КГБ в 86-м приводилась любопытная статистика: только пять процентов руководителей страны готовы к работе в условиях рынка. Остальные...
    Нам тогда кивали на чехов, поляков, венгров. Но у них ведь совсем другая история, другой уровень вольнодумства и чисто психологической подготовки к переменам. Тоже можно сказать и о народах Прибалтики, где частная собственность существовала вплоть до пятидесятых годов.
    Наиболее разумной мне до сих пор представляется политика Горбачева о постепенном совершенствовании хозяйственного механизма и параллельном внедрении рыночных отношений. По сути нам предлагалось то, что с успехом делается сейчас в Китае. В сентябре девяносто второго года во время своей первой поездки в эту страну, в городе Инкоу, я побывал на двух расположенных рядом достаточно мощных текстильных предприятиях - государственном и частном. Государственное в тот момент уже начинало кряхтеть, пытаясь выдержать конкуренцию. Но никто не закрывал его, не продавал, не тянул за уши в новую жизнь. И прежде чем это предприятие рухнет, его сосед капиталист наберет такие обороты, что сможет работать за двоих. Убежден, Китай тоже придет к рынку, но более естественным, гуманным путем, при котором экономика страны не пострадает...
    Пишу эти строчки и думаю, что далеко не все поймут меня правильно. Скажут, затосковал, мол, Белоусов по временам застойным. Это не так. Я всем сердцем был и остаюсь сторонником перемен, но хотел бы, чтобы они были более человечными...

* * *


    Я рос простым деревенским мальчишкой. Навсегда запомнил и полюбил сочные краски полей, голубизну речки Мологи - с раками да скользкими налимами. Помню вкус рисковых порой детских забав и малины, тайком оборванной прошлой ночью в школьном саду...
    Помню простые русские песни матери под гармошку, на которой так лихо играли отец и младший брат.
    Воспитанное с детства почтение к церкви мешалось в сознании с пионерскими лозунгами и ожиданием, что в далекой Москве вот-вот объявят для нас коммунизм...
    Сквозь эту яркую палитру вполне отчетливо проступила и «графика» жизни 50-х: неустроенность нашей вдовьей деревни, самоотверженный труд израненного на фронте отца, грошовые трудодни и откровенно грабительский диктат города.
    Все это было. У многих семей в очередной раз отобрали скот, кукуруза с завидным южным упрямством не росла, а из вывешенного на столбе «матюгальника» сыпались на нас новые призывы и обещания.
    Мы верили, ждали, трудились... Но заветной мечтой целого поколения деревенских мальчишек стал город - изнеженный, суетный и далекий. Город, где «всё не так».

Дорога в город длиною в детство


    Лишь спустя годы понял я всю противоестественность большевистского лозунга о «постепенном стирании» грани между городом и деревней. Многовековая черта осталась, несмотря на изуверские попытки подчинить традиции, быт, изначальный уклад крестьянской жизни нуждам «пролетариев».
    Продналоги, коллективизация, укрупнение, обобществление... История бестолковых ошибок и многострадальных «перемен к лучшему». Серьезно пошатнули положение деревни и сумбурные реформы периода хрущевской «оттепели» (Что такое оттепель на селе, особенно в глубинке, представить себе нетрудно.) Деревня вконец обиделась на реформаторов и, плюнув на все, «ушла». В город. В запой. В тоску зеленую, бесперспективную...
    На начало этого периода пришлось мое деревенское детство. Но, повторюсь, горькие мысли и сомнения возникли значительно позже. С опытом. Детства они не омрачили, да и не могли тогда омрачить - на то ведь оно и детство. Я помню себя жизнерадостным, счастливым, деятельным мальчишкой. Спасибо родителям. Отцу - Петру Тимофеевичу и матери - Татьяне Ивановне. Они сделали все, чтобы сын выучился и, как говорили у нас в деревне, «выбился в люди». Низкий поклон им за это.
    Мое детство прошло в деревне Осташиха Максатихинского района. Впрочем, «деревня» это еще громко сказано - скорее, деревенька. Было в ней тогда 44 жилых дома. 45 километров и сейчас отделяют ее от райцентра, причем добрая половина этих «км» бездорожье, а проще говоря, грязь непролазная. Особенно осенью и весной...
    Уникальным местом была моя малая родина! С одной стороны речка Молога отделяла нашу деревню от Лесного района, с другой была граница с Сандовским, с третьей - с Молоковским. Такой вот «медвежий угол». Леса, ручьи, пруды этих мест до сих пор поражают своей первозданной прелестью.
    В послевоенные годы был у нас свой небольшой колхоз. Любопытно то, что вокруг были «Заветы...», «Память...», «Вперед к...», а наш колхоз носил романтично-нейтральное имя «Северное сияние». Помню, не раз допытывался у отца (он был председателем колхоза), откуда такое странное название?
    Он пояснял, что, вероятнее всего, оно было придумано с учетом географического положения наших мест - крайний север района. И хотя никакого сияния в небе осташи, конечно же, отродясь здесь не видели, но, создавая колхоз, порешили так: сиять самому северному хозяйству, как говорится, «по всем показателям». Впрочем, какое-то время так оно и было.
    Работать вообще приходилось много. На своем участке, на колхозном, на школьном. Быть может, потому, что директор нашей школы вела ботанику и зоологию, школьный сад у нас всегда был в идеальном порядке, а опытные участки занимали около шести гектаров колхозной земли. Летом вкалывали мы на них «на всю катушку».
    Помню, растили кукурузу. Первый год, как ни бились, урожай получился тридцать см. «с гаком». Не принимала земля диковинной культуры. А когда кукуруза стала приживаться, в Москве это дело уже отменили. Так и не узнали мы, юные сельские натуралисты, вкус доморощенных кукурузных зернышек.
    Много лет спустя корреспондент одной из тверских газет рассказывал мне, как делал в то время репортаж об успехах калининских кукурузниц. Девушек приходилось ставить посреди поля на колени - только тогда на лукавых, мягко говоря, газетных снимках «царица полей» вырастала до нормального уровня.
    Сейчас я четко осознаю, что, несмотря на все эти «издержки», основное, чему научила та жизнь, был труд. Причем труд особый: ничем не нормированный и согласованный разве что с приметами нашей капризной природы. Посев, покос, уборка урожая. Лен был тогда основным богатством колхоза, и дергать его приходилось вручную. Прибавьте к этому ежедневный уход за скотом, хлопоты по заготовке дров...
    Праздники, нужно сказать, в деревнях всегда отмечались бурно. Гаданья и хороводы - дело женское. Мужики пили от души да с кольями ходили биться село на село. После войны этот «пункт» праздничной программы был обязательным и желанным, как первая ночь после свадьбы. Половина деревень нашего края была «карельской», другая половина - «русской». Осташиха принадлежала к числу последних и в плане мордобоя была особо задиристой. Причем серьезного повода для ссор никогда, в общем-то, и не было, этнически деревни давно перемешались, делить было нечего, но клич «Бей карелов!» нет-нет да проносился по родному селу. Глупо, бестолково... но, как говорится, что было, то было.

* * *


    Гордость и горечь - вот чувства, которые испытываешь, рассматривая рисунки и фотографии старой Твери. До боли родной город предстает вдруг неузнаваемым, таинственно-великим. Жаль, катастрофически не хватает времени, чтобы досконально изучить прошлое, осмыслить удачи и промахи былых градоначальников.

До основанья... А зачем?


    Интерес к прошлому родного края с детства будоражил меня. Позднее по понятным причинам он слегка «сузился» до кольца нашей окружной дороги, хотя, конечно же, глупо отделять историю одного города от истории области, региона, страны. Узнав что-то новое о том, что было в Твери до нас, в разные годы делал записи - из них, по сути, и составлена эта часть книги.
    Конечно, я не историк и не смею претендовать на какую-либо научную ценность моих заметок. Во многом это сугубо личный, субъективный взгляд на историю нашей Твери...
    ...Десятилетием раньше фашистов мы сами в «революционном порыве» порушили то, что сквозь все катаклизмы сберегло время. В начале нашего столетия в Твери стояли три монастыря, более пятидесяти церквей и часовен, польский костел и немецкая кирха, татарская мечеть и синагога. На том месте, где немцы устроили кладбище, а ныне стоит памятник М.И. Калинину, несколько веков простоял главный кафедральный собор Твери - Спасо-Преображенский. Его разграбление началось почти сразу же после революции. В 1919 году были вскрыты мощи святых Михаила и Арсения, по преданиям, не раз спасавших город от эпидемий чумы и холеры. Через два года нарком юстиции «задним числом» вынес постановление о ликвидации этих реликвий. В мае 1929 года Спасо-Преображенский собор был закрыт. Председатель ВЦИК Калинин отклонил просьбу горожан о пересмотре этого решения. Еще через два года тот же Михаил Иванович председательствовал в президиуме ВЦИК, который удовлетворил ходатайство Моссовета о переименовании Твери в Калинин. (Его именем, как подсчитали историки, впоследствии были названы 85 городов и поселков страны.)
    Собор был взорван апрельской ночью 1935 года. Благословила акт вандализма секретарь горкома партии А.С. Калыгина. Судьба жестоко покарала ее: спустя всего два года в должности второго секретаря обкома она была репрессирована и расстреляна.
    В 30-е годы Тверь лишилась части лучших своих церквей. Были взорваны Отроч монастырь, украшавшая город Владимирская церковь, на месте которой стоит сейчас гостиница «Селигер». Все, что веками хранила церковь, было «национализировано», а проще говоря, разворовано. Только из Спасо-Преображенского собора, как писали тогда тверские газеты, было изъято 39 пудов серебра и два фунта золота. Один мой знакомый показал мне как-то пожелтевшую от времени вырезку из «Тверской правды». 3 января 1930 года газета опубликовала такой вот призыв: «Предлагаем сжечь на площади только небольшую часть икон, а остальные иконы передать котельной «Пролетарки». Средства, которые фабрика сэкономит, употребив иконы на топливо, следует передать на антирелигиозную работу...» Представьте себе, столь варварский акт по отношению к нашей культуре и истории был и впрямь совершен! Чудом уцелели лишь несколько трехметровых икон, которые служили потолками в одном из зданий «Пролетарки» и были обнаружены лишь в 1991 году.
    В те же тридцатые годы был взорван находившийся вблизи нынешней Первомайской рощи Желтиков монастырь, история которого не менее удивительна.
    Читал, что основан он был святым Арсением еще в XIII веке. Бытует такое предание: когда во время татарского нашествия один из ордынцев сорвал со склепа Арсения золотое покрывало и накрыл им свою лошадь, то вместе с лошадью был убит ударом молнии, а покрывало ураганный ветер унес на крест монастырского собора.
    В Желтиковом монастыре покоился прах тверских святителей, епископов, видных деятелей Российского государства. Здесь в свое время спасался от татар Сергий Радонежский, останавливались все русские цари доекатерининского времени, включая Ивана Грозного и Петра Великого. Есть исторические свидетельства, что в 1745 году в монастыре гостила императрица Елизавета Петровна.
    Встречаясь с историками и археологами, служителями Тверской епархии, не раз слышал легенду о том, что именно в Желтиковом монастыре заточил Петр I сына отступника. И даже пытался утопить царевича Алексея в одном из омутов Тьмаки, который до сих пор горожане зовут «Петровским». В конце прошлого века здесь был погребен почетный гражданин Твери, герой войны 1812 года, поэт Ф.Н. Глинка.
    На развалинах этого монастыря разместилась воинская часть, и уже поэтому всякое упоминание о нем в печати в советские годы было запрещено цензурой. Но в Арсеньев день верующие все еще приходят сюда, чтобы омочить ноги в святой воде прилегающего к монастырю пруда.
    Надеюсь, специалисты простят мне поверхностность и сумбурность этих исторических заметок, а рядовой читатель не решит, что глава города, забыв о делах насущных, с головой ушел в «летописание». Конечно же, это не так.
    Редкие архивные снимки сохранили для нас то, что «слизано» Временем, уничтожено Варварством и Невежеством. Вглядитесь в них - это наше прошлое, история города, в котором мы живем.
    Гордая. Горькая. Но НАША. И мне бы очень хотелось, чтобы лет через сто, рассматривая фотодокументы «давно минувших дней», дети Твери хотя бы в общих чертах узнали облик родного города...

    Редакция газеты «Караван+Я» извиняется перед читателями за значительные сокращения текста первых четырех глав рукописи. Всего книга «Город, в который я верю» включает в себя 12 глав. С откликами и предложениями помочь в издании мемуаров А.П. Белоусова вы можете обратиться в агентство «Тверь-Информ» по телефону: 35-89-47.

Михаил БЫСТРОВ



Наша газета выходит в городах:
  • Андреаполь
  • Бежецк
  • Белый
  • Бологое
  • Вышний Волочек
  • Весьегонск
  • Жарковский
  • Западная Двина
  • Зубцов
  • Калязин
  • Кашин
  • Кесова Гора
  • Кимры
  • Конаково
  • Красный Холм
  • Кувшиново
  • Лесное
  • Лихославль
  • Максатиха
  • Молоково
  • Нелидово
  • Оленино
  • Осташков
  • Пено
  • Рамешки
  • Ржев
  • Сандово
  • Селижарово
  • Сонково
  • Спирово
  • Старица
  • Торжок
  • Торопец
  • Удомля
  • Фирово
  • ЗАТО Озерный
  • ЗАТО Солнечный
  • Тверь
  • Селигер

 

Блоги пользователей

Геннадий Климов, главный редактор

Орлова Мария, первый зам. главного редактора

Блог газеты

Марина Гавришенко, зам. главного редактора

Любовь Кукушкина, журналист

"Тверия" - Граждане Тверской области и тверские Землячества


   
 
   

Контакты

Адрес редакции: 170100, г. Тверь, ул. Советская, 25, 2-й этаж.
Тел./факс 34-26-44, тел. (4822) 34-77-02
e-mail: karavan@tvcom.ru